Книжный каталог

Валерий Поволяев Свободная охота (сборник)

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Для каждого военнослужащего рано или поздно наступает свое «время Ч»… По пыльным афганским дорогам движется КамАЗ, везущий топливо. Но мирные, казалось бы, жители, попросившие подвезти их, оказываются душманами. Сумеют ли старший лейтенант Коренев и его друзья избежать плена? У моджахедов появилось новое оружие, от которого не могут уйти наши вертолеты и самолеты. Кто и за что получит высокую награду – Звезду Героя Советского Союза? Новые произведения известного мастера отечественной остросюжетной литературы.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Валерий Поволяев Свободная охота (сборник) Валерий Поволяев Свободная охота (сборник) 149 р. litres.ru В магазин >>
Валерий Поволяев Тайны Конторы. Жизнь и смерть генерала Шебаршина Валерий Поволяев Тайны Конторы. Жизнь и смерть генерала Шебаршина 199 р. litres.ru В магазин >>
В. Д. Поволяев Горькая жизнь В. Д. Поволяев Горькая жизнь 212 р. ozon.ru В магазин >>
Валерий Поволяев За год до победы Валерий Поволяев За год до победы 149 р. litres.ru В магазин >>
Валерий Поволяев Первый в списке на похищение Валерий Поволяев Первый в списке на похищение 149 р. litres.ru В магазин >>
Поволяев В. Горькая жизнь Поволяев В. Горькая жизнь 254 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Поволяев В. Звезда атамана Поволяев В. Звезда атамана 221 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Свободная охота (сборник) автора Поволяев Валерий Дмитриевич - RuLit - Страница 1

Читать онлайн "Свободная охота (сборник)" автора Поволяев Валерий Дмитриевич - RuLit - Страница 1

Над дорогой поднимались красные фонтанчики пыли – их взбивал приносившийся со стороны гор ветер, ветер исчезал, а фонтанчики ещё долго висели над землей, рождая ощущение какой-то странной неприкаянности, тревоги, окаянности, что ли – как у Бунина, – и тоски.

Тоски по прошлому, по тому, что сверстники в это время ходят на танцы с юными барышнями на земле, где нет войны, едят мороженое и из хрустальных фужеров пьют шампанское, посещают кино и институт, спорят, ссорятся, ухлёстывают за нашими девчонками и наши девочки поддаются им – ведь мало кто из них предан нам, мало кто верит, что, когда мы вернёмся из Афганистана, жизнь будет именно такой, какой мы её видим. Это рождает в каждом из нас острое чувство зависти, рождает бессилие и ненависть – за что же всё-таки мы ломаемся здесь, за что убивают наших ребят и чем убитые хуже тех, кто остался дома, катается там, как сыр в масле, кто сыт и обут, ухожен и обласкан, и потихоньку ругает нас за то, что мы проливаем чужую кровь?

Но это только сейчас ругают потихоньку, а придет время – и молодые люди, оставшиеся дома, заговорят в полный голос, обвинят нас в афганской войне, предадут анафеме – старший лейтенант Коренев всем своим естеством, мышцами, кровью, мозгом, худыми, острыми рыбьими плавниками-лопатками, стремящимися прорвать истончившуюся ткань десантной куртки, чувствовал, что так оно и будет.

Хотелось воспротивиться всему этому, очутиться на Большой земле, дома, встретить какого-нибудь папиного сынка, ухоженного и счастливого, и набить ему морду. Просто так, ни за что, ради любопытства, чтобы узнать, какая кровь потечёт из его расплющенного носа, красная или голубая, как выглядят глаза иного ходока за девчонками, когда они, испуганные, вылезают из орбит, таращатся…

В общем, очень хотелось минут на десять-пятнадцать очутиться дома, дохнуть свежего воздуха, посмотреть, что там происходит, поцеловать мать и отца, обнять братишку, у которого уже подходит призывной возраст, и он, наверное, тоже загремит в Афганистан, поплакать чуть, облегчить душу – и тогда можно назад, сюда, под этот чёртов Баграм, про который даже песни толковой, и то не сложено.

Усталые от долгого сидения ноги свело, хребет прогнулся кривой дугой, крестец скоро вдавится в грудную клетку; Коренев вздохнул, покосился на водителя Соломина, у которого ладони от баранки КамАЗа стали деревянными – после каждого рейса он ножом срезает с них мозоли, отщёлкивает, словно пуговицы от пальто. Руки Соломина тяжело лежали на круге руля.

– Устал, Игорь? – спросил Коренев.

– Поговорить с тобой не надо? Не заснешь?

– Пока нет, – сказал Соломин.

– Осталось немного… О чём думаешь?

– Да о том же, что и вы, товарищ старший лейтенант, – Соломин устало улыбнулся.

Удивился Коренев: как так, неужели рядовой Соломин способен читать чужие мысли, словно джинн-провидец, вымахнувший из бутылки с одним желанием делать что-нибудь хорошее: учить детишек английскому языку, пасти овец, ремонтировать автомобили, играть в догонялки, переводить через улицу старушек – что прикажут, то и будет делать.

– О чём же таком я думал, Игорь?

– О том, почему одни попадают в Афган, а другие нет – отчего такой расклад складывается?

– Верно, – немного помедлив – интересно было, как всё-таки Соломин угадал, – Коренев наклонил голову. – Формула, старик, простая. Я как-то разговорился с одним новобранцем, только что прибывшим с родины, спросил у него, почему он угодил в Афганистан? Знаешь, что он мне ответил? Денег, сказал, не хватило. У отца не хватило денег, чтобы откупиться. Было бы побольше тугриков – служил бы где-нибудь в Дарнице либо в прохладных лесах Подмосковья, – а не хватило мани-мани – и загудел к нам.

– И неведомо никому, будет ли жив? – сказал водитель.

– Все мы ходим под Богом, – Коренев убрал из-под ног автомат, пошевелил затекшими в ботинках пальцами, посмотрел назад, за спинку сидения, где, вытянувшись во весь рост на мягком длинном ложе, спал Соломинский сменщик Дроздов. «Сурок! Спит, как сурок», – отметил старший лейтенант.

– Дорога укачивает, сны смотреть хорошо, – сказал Соломин. – А мне знаете кого жалко? Наших девчонок. – Нас поубивает – нам не страшно, нас уже не будет, – Соломин говорил правду, он едва шевелил ртом от усталости, щурил красные глаза, крутил гудящими руками руль, – а баранка КамАЗа – это не «жигулёвский» штурвальчик, который можно вращать одним пальцем, это труд, это пот на спине, это стиснутая напряжением грудь и немеющие ноги. – А девчонки будут ждать. Девчонки всегда долго ждут. Их лапают, мнут нечистыми руками разные… – Соломин недоговорил, кого он имел в виду под словом «разные», но и без этого было понятно, – а они ждут…

Источник:

www.rulit.me

Валерий Дмитриевич Поволяев

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Валерий Дмитриевич Поволяев - Свободная охота (сборник) Популярные авторы Популярные книги Свободная охота (сборник)

  • Читать ознакомительный отрывок полностью (42 Кб)
  • Страницы:

Живи, пока живется

Над дорогой поднимались красные фонтанчики пыли – их взбивал приносившийся со стороны гор ветер, ветер исчезал, а фонтанчики ещё долго висели над землей, рождая ощущение какой-то странной неприкаянности, тревоги, окаянности, что ли – как у Бунина, – и тоски.

Тоски по прошлому, по тому, что сверстники в это время ходят на танцы с юными барышнями на земле, где нет войны, едят мороженое и из хрустальных фужеров пьют шампанское, посещают кино и институт, спорят, ссорятся, ухлёстывают за нашими девчонками и наши девочки поддаются им – ведь мало кто из них предан нам, мало кто верит, что, когда мы вернёмся из Афганистана, жизнь будет именно такой, какой мы её видим. Это рождает в каждом из нас острое чувство зависти, рождает бессилие и ненависть – за что же всё-таки мы ломаемся здесь, за что убивают наших ребят и чем убитые хуже тех, кто остался дома, катается там, как сыр в масле, кто сыт и обут, ухожен и обласкан, и потихоньку ругает нас за то, что мы проливаем чужую кровь?

Но это только сейчас ругают потихоньку, а придет время – и молодые люди, оставшиеся дома, заговорят в полный голос, обвинят нас в афганской войне, предадут анафеме – старший лейтенант Коренев всем своим естеством, мышцами, кровью, мозгом, худыми, острыми рыбьими плавниками-лопатками, стремящимися прорвать истончившуюся ткань десантной куртки, чувствовал, что так оно и будет.

Хотелось воспротивиться всему этому, очутиться на Большой земле, дома, встретить какого-нибудь папиного сынка, ухоженного и счастливого, и набить ему морду. Просто так, ни за что, ради любопытства, чтобы узнать, какая кровь потечёт из его расплющенного носа, красная или голубая, как выглядят глаза иного ходока за девчонками, когда они, испуганные, вылезают из орбит, таращатся…

В общем, очень хотелось минут на десять-пятнадцать очутиться дома, дохнуть свежего воздуха, посмотреть, что там происходит, поцеловать мать и отца, обнять братишку, у которого уже подходит призывной возраст, и он, наверное, тоже загремит в Афганистан, поплакать чуть, облегчить душу – и тогда можно назад, сюда, под этот чёртов Баграм, про который даже песни толковой, и то не сложено.

Усталые от долгого сидения ноги свело, хребет прогнулся кривой дугой, крестец скоро вдавится в грудную клетку; Коренев вздохнул, покосился на водителя Соломина, у которого ладони от баранки КамАЗа стали деревянными – после каждого рейса он ножом срезает с них мозоли, отщёлкивает, словно пуговицы от пальто. Руки Соломина тяжело лежали на круге руля.

– Устал, Игорь? – спросил Коренев.

– Поговорить с тобой не надо? Не заснешь?

– Пока нет, – сказал Соломин.

– Осталось немного… О чём думаешь?

– Да о том же, что и вы, товарищ старший лейтенант, – Соломин устало улыбнулся.

Удивился Коренев: как так, неужели рядовой Соломин способен читать чужие мысли, словно джинн-провидец, вымахнувший из бутылки с одним желанием делать что-нибудь хорошее: учить детишек английскому языку, пасти овец, ремонтировать автомобили, играть в догонялки, переводить через улицу старушек – что прикажут, то и будет делать.

– О чём же таком я думал, Игорь?

– О том, почему одни попадают в Афган, а другие нет – отчего такой расклад складывается?

– Верно, – немного помедлив – интересно было, как всё-таки Соломин угадал, – Коренев наклонил голову. – Формула, старик, простая. Я как-то разговорился с одним новобранцем, только что прибывшим с родины, спросил у него, почему он угодил в Афганистан? Знаешь, что он мне ответил? Денег, сказал, не хватило. У отца не хватило денег, чтобы откупиться. Было бы побольше тугриков – служил бы где-нибудь в Дарнице либо в прохладных лесах Подмосковья, – а не хватило мани-мани – и загудел к нам.

– И неведомо никому, будет ли жив? – сказал водитель.

– Все мы ходим под Богом, – Коренев убрал из-под ног автомат, пошевелил затекшими в ботинках пальцами, посмотрел назад, за спинку сидения, где, вытянувшись во весь рост на мягком длинном ложе, спал Соломинский сменщик Дроздов. «Сурок! Спит, как сурок», – отметил старший лейтенант.

– Дорога укачивает, сны смотреть хорошо, – сказал Соломин. – А мне знаете кого жалко? Наших девчонок. – Нас поубивает – нам не страшно, нас уже не будет, – Соломин говорил правду, он едва шевелил ртом от усталости, щурил красные глаза, крутил гудящими руками руль, – а баранка КамАЗа – это не «жигулёвский» штурвальчик, который можно вращать одним пальцем, это труд, это пот на спине, это стиснутая напряжением грудь и немеющие ноги. – А девчонки будут ждать. Девчонки всегда долго ждут. Их лапают, мнут нечистыми руками разные… – Соломин недоговорил, кого он имел в виду под словом «разные», но и без этого было понятно, – а они ждут…

Впереди показался крутой поворот с огромным могильным камнем, на котором неизвестный мастер выбил зубилом торжественные горькие слова, за поворотом, метрах в ста от камня стояли два сорбоза – афганских солдата. Оба с автоматами Калашникова – как на посту.

Резко сбавив ход, чтобы не вылететь на запыленную, с мятой охристой травой обочину, Соломин переключил скорость, услышал, как Дроздов громко стукнулся головой о железную стенку кабины, но не проснулся. Соломин поморщился – словно бы сам врезался котелком в железо, потёр ушибленный затылок – показалось, что он ушиб именно затылок, спросил:

– Чего надо зелёным?

– Да подвезти! – сказал Коренев, думая о чём-то своём. На душе было неспокойно, очень хотелось домой – хотя бы на денёк, хотя бы на час, хотя бы на десять минут, – чернявое, с выгоревшими бровями и почти бесцветными усами лицо его обвяло, сделалось унылым, далёким, глаза потухли, на длинном, словно бы расщепленном ложбинкой, носу застыл пот. – Подвезти, больше ничего они не хотят.

Игорь Соломин со второй скорости перешёл на третью.

Они везли солярку в свой батальон – отдельный, танковый, краснознамённый и прочая, прочая, прочая, что составляет военную тайну и о чём нельзя говорить, а если скажешь – всё равно не пропустит военная цензура. Вначале шли большой колонной по трассе через Саланг, потом малой колонной откололись и ушли на Баграм, здесь, в Баграме разъехались по своим углам, кто куда – большая часть наливников пошла на аэродром, к авиаторам, две машины – в медсанбат, здешнему госпиталю тоже нужно было горючее, одна машина ушла к связистам, одна в «спецназ», одна, где находились Коренев, Соломин и Дроздов – к танкистам.

Через десять минут, когда они въедут на свою территорию, обнесённую колючей проволокой, можно будет свободно вздохнуть. А пока под колёса с тихим хрустом уходила дорога – здешняя пыль хрустит, как крахмал – музыкальная, скрипучая.

– Вы знаете, товарищ старший лейтенант, я иногда провожу параллель между нами и теми, кто воевал в прошлую… в Великую Отечественную…

– Им было легче, чем нам – страна была в опасности, так, кажется, писали газеты… Страну надо было защищать, на это дело поднялись все.

– Молодец, Игорь, как по учебнику истории шпаришь!

– И всё делили поровну – и грехи, и боль, и смерть, и жизнь – одинаково доставалось всем. А здесь? Находимся на чужой территории, что делается дома – не знаем, воюем неизвестно за что – здесь всё, товарищ лейтенант, чужое, – Соломин по-мальчишески жалобно вздохнул, он был совсем ещё мальчишкой, как и многие наши ребята в Афганистане, – незрелым, пунцовощёким, пахнущим домашним теплом и молоком, и в ту же пору – много старше своих ровесников – по сравнению с ними он уже был стариком, девятнадцатилетний Соломин, – угловатый, не утративший парнишеской неуклюжести движений – таким бывает воронёнок, когда учится летать; собственно, Коренев тоже недалеко ушел от Соломина, он был ненамного старше, двадцать три года, этот жизненный срок – не самый крайний, но старший лейтенант ощущал себя уже настоящим стариком, глубоким. – Всё здесь чужое, – пожаловался водитель, – всё!

– Наши люди – тоже чужие. Взять, к примеру, посольских, или разных советников – дай бог, чтобы один из десяти был близок к нам, – подтвердил Коренев.

– Как вы думаете, те солдаты, старые, что с Отечественной, нас примут?

– А я, товарищ старший лейтенант, думаю, что не примут – мы для них чужие. Мы для всех будем чужие, помяните моё слово. Давайте встретимся лет через пять и проверим – чужие будем или нет? Всего через пять лет!

– Если будем живы! Плюнь через левое плечо! – Коренев суеверно поплевал через плечо, то же самое сделал и водитель.

– Ну в общем, если будем живы и встретимся, товарищ старший лейтенант, с вас шампанское. К той поре вы уже будете майором.

– А может, с тебя шампанское, Игорь. Никто не знает, кто из нас будет прав. Столкновение со стариками возможно лишь, когда нас наделят одним и тем же – их и нас. Нам ведь тоже стали выдавать удостоверения участников войны – значит, нас уравняют. А это – вилка!

– Вилка в бок! Ну что, подвезём зелёных, товарищ старший лейтенант? Уж больно вид у них сиротский! Квелые ребята.

– Ладно, чёрт с ними! Давай!

– А ведь не положено, товарищ старший лейтенант!

– Мало ли что в нашей жизни не положено!

Сорбозы дружно подняли руки – оба! И оба радостно засияли чистыми крупными зубами.

– Улыбки сорок на пятьдесят, размер в метрах, – сказал Соломин и притормозил. КамАЗ накрыло плотной пылью – ничего не стало видно. Как в тумане. – Ох, сорбозы, – закашлялся водитель, – нет бы попроситься в машину на асфальте!

Старший лейтенант потеснился, освобождая место в широкой кабине, сорбозы дружно придвинулись к нему и, готовно улыбаясь, покивали:

– Ташакор, ташакор! – Спасибо, значит. Два раза спасибо. Лица у сорбозов были ясные, лучащиеся, как будто идеи Саурской революции окончательно победили не только в Афганистане, но и в Пакистане, в Индии и в Иране с Ираком.

Коренев сказал им на дари – чистом, без единой фальшивой нотки, очень чётком языке, самом распространенном в Афганистане, чтобы сорбозы располагались повольнее, чувствовали себя, как дома.

Те снова дружно поблагодарили, прижав руки к сердцам и вытянулись в ожидании, будто статуи. Соломин разгрёб перед собою воздух рукою, разгоняя пыль.

Сорбозы заговорили, будто по команде, в один голос, зажестикулировали руками, пальцами, словно музыканты – казалось, что они пробуют воздух на ощупь, мнут его, потом так же разом смолкли.

– Чего это они, товарищ старший лейтенант?

– Извиняются. Говорят, что в пыли они виноваты, если бы мы не остановились, пыль нас не догнала бы.

– Понятно, – Соломин включил первую скорость, но трогать с места не стал – в пыли всё равно ни черта не видно, она была мельче цемента и легче воздуха, могла висеть, сколько угодно, усталый Соломин, поёрзав на сидении, проговорил недовольно: – И дома нас не примут, и тут не поймут… Кругом мы, товарищ старший лейтенант, в проигрыше.

– Говорят, мы потихоньку будем выбираться из Афганистана. Частями.

– Давно пора! Сколько ребят положили. А во имя чего? – Соломин не боялся старшего лейтенанта, говорил, что думает: старший лейтенант был человеком его круга, так же хлебал пыль, так же дежурил, так же жарился и мёрзнул – если бы Коренев был стукачом, прихлебателем или чьим-нибудь сынком, его бы давно перевели с неспокойной опасной службы куда-нибудь в тихое место, в штабной модуль, охраняемый боевыми машинами пехоты и крупнокалиберными пулемётами. – Интересно, сообщат когда-нибудь цифру погибших?

– Жаль, – Игорь снова перевёл скорость в нейтральное положение: пыль не оседала, висела, как туман. – Минутку подождём. А куда зелёные едут, что сказали? Где их высаживать?

– По пути, двести метров не доезжая наших ворот, у афганского капепе.

– Понятно! Интересно, ответит ли кто-нибудь за нашу войну? Когда-нибудь? А?

– Вряд ли! У нас, во всяком случае. А в Афганистане, в партии афганской друг друга будут винить разные крылья: вы, дескать, виноваты! Тут, в партии здешней, – две партии сразу и ещё одна подпартия. Одна партия – парчам, в переводе – знамя, в неё входят интеллигенты, разный образованный люд, это очень сильное крыло, Борис Карлович его раньше возглавлял, – Борисом Карловичем старший лейтенант назвал Бабрака Кармаля, так Кармаля звал весь советский Афганистан, под таким именем он проник даже к нам, – другая партия – хальк. Хальк – это народ. Партия простых людей, разных военных, кооператоров, землепашцев, таксистов – хальк побольше парчама, но сил у него поменьше. И есть ещё подпартия – третье крыло.

– Хорошо живут мужики, весело! – хмыкнул Игорь и тихонько тронул тяжёлую машину с места – чуть развиднелось, в двух шагах стало видно, хотя в трёх ещё нет – мучнистая пыль висела густо, не продохнуть. Громкий крахмальный хруст раздался под шинами. Игорь не удержался от замечания: – Вкусно едем!

– И самое интересное – это наши люди в афганской партии, наши, так сказать, советники. Мушаверы. Если наш человек работает советником у халькиста, то он сам становится халькистом, если у парчамиста, то он – парчамист.

– А встречаясь друг с другом, спорят до кулаков?

– Естественно: наши халькисты с нашими парчамистами не чикаются. Вот так и делят чужие идеалы.

– И нашу кровушку.

– Перебор, Игорь. Как в игре в карты.

– Извините, товарищ старший лейтенант!

– Если бы не наши ребята, тут партийцы перерезали бы друг друга, перестреляли – никакой революции не было бы.

Что-то твёрдое ткнулось в бок переводчика, он, приподняв руку, посмотрел, увидел ствол автомата – сорбоз держал свой «калашников» на коленях, ствол пристроил у Коренева под рёбрами. Сидел сорбоз ровно, будто статуя, глядел прямо перед собой, стараясь рассмотреть, что там в пыли на дороге?

– Не шевелись, парень, – тихо произнёс сорбоз на дари.

Коренев услышал, как у него ошеломлённо гулко забилось сердце, за ушами проступил противный горячий пот и старший лейтенант тускло спросил:

– Я же тебе сказал… Иначе перережу автоматной очередью, – бесцветно произнёс сорбоз, неотрывно глядя на дорогу, в пыль – глаза его были сжаты в узкие опасные щёлочки, словно он приготовился стрелять. Вот тебе и «зелёный»! «Зелёный» потому вглядывался в пыль, что боялся танков – вдруг железная ободранная громадина покажется в пылевом облаке – шофёру ничего не стоит мигнуть танку и тогда сорбозам не уйти!

Но и шурави-русским тоже легче не будет. Они втроём останутся лежать в этой машине. Плюс двое афганцев. Пятеро в одной братской могиле.

Старший лейтенант посмотрел на свой автомат, лежавший в ногах – побитый, с вмятинами на деревянном ложе – когда-то оно было лакированным, – лишённый привычного оружейного воронения, с поблескивающими вытертостями и мягким, почти сносившимся ремнём – во многих передрягах побывал «калашников», много раз выручал своих хозяев, а вот теперь выручить не может – не хватает каких-то малых долей времени, сотых частей секунды, чтобы схватить «калашников» и выстрелить: прежде чем Коренев сделает это, он будет мёртв.

Сейчас верный «калашников» значил не больше, чем обычная железка. Коренев смотрел на автомат и не мог оторвать взгляда – вот он, у самой ноги находится, стволом приткнулся к колену, но как взять его? Кореневу показалось, что у него немеет лицо, деревянеет рот, сводит губы.

Он покусал губы зубами – чувствуют ли губы боль? Нет, боли они не чувствовали. Коренев с трудом оторвал взгляд от автомата, посмотрел вперёд, на дорогу.

Пыль уже рассеялась совсем, отползла назад. Игорь вёл КамАЗ тихо, не газовал – он знал эту дорогу, как пол в своей палатке, был знаком с каждой ямкой и продавлиной, оставленными стальными траками, и вёл свою машину, как иной шкипер ведёт океанскую посудину между коралловыми и вулканическими рифами – словно бы пальцами ощупывая дно, чтобы не было ни одного зацепа.

Трава на обочине махриласъ от пыли, стебли были толстыми, куржавыми – это и не трава была вовсе, а плотные диковинные растения какой-то экзотической африканской державы, вполне способные занять место в гербе и флаге страны. Старший лейтенант покусал губы – лезет в голову всякая мелочь! Поскорее бы избавиться от неё, напрячься, «сгруппироваться», как говорят спортсмены, стать самим собою, вышибить сорбозов из кабины.

Страха не было. Было другое – ощущение какой-то странной пустоты, вялости, неверия в то, что происходит. Ну, словно бы свет потух в старшем лейтенанте и он погрузился в темноту, в сон. Во сне могут случаться разные неприятные вещи, иногда очень даже странные и неприятные, как эта.

– Что там «зелёные» гуторят? – спросил Соломин. – Говорят что-нибудь о победе своего оружия?

– Нет, – едва слышно отозвался Коренев. – Мы в беду попали, понял? Это не «зелёные», это душманы.

Руль в руках Соломина крутанулся сам по себе, послушная машина, вильнув, съехала с проторенной в земле колеи, мотор заревел. Если бы Соломин шёл в колонне, обязательно получил бы взбучку от старшего, и перед следующим рейсом командир много раз бы подумал, посылать такого шофёра в дорогу или нет. Саперы, которые имеются в каждой колонне, отвечают только за след, за саму колею – они её прощупывают, как пуховую перину, каждый малый сантиметрик пробуют пальцами, чуть ли не зубами выдирают из земли всякое железо, и тем более железо, способное взорваться, просматривают планету чуть ли не до пупка и отвечают за неё собственными кудрями – отвечают за колею, за то, что в ней нет мин, поэтому всякое, даже на несколько сантиметров отклонение в сторону – уже на совести шоферов. Там могут быть мины.

Ни Игорь, ни старший лейтенант не обратили внимания на рыскающее движение машины, только Коренев ощутил, как автоматный ствол с силой подсунулся ему под рёбра – душман поддел его, как крюком, ткнул торчком ствола в тело шурави – от этого жёсткого тычка Коренев чуть не задохнулся.

– Так-так, – потрясённо пробормотал водитель. – Что же делать? Коренев молчал.

– А, товарищ старший лейтенант?

– Я скьяжю, чьто делат, – неожиданно на плохом русском языке проговорил душман и ослабил нажим автоматного ствола.

Старший лейтенант осторожно скосил глаза. Душман был молод, на худых острых скулах чернявились редкие юношеские волосики – незрелая поросль, баки, глаза у него были глубокие, маслянистые, без зрачков – всё слито в одно пятно, усы над узкой верхней губой – несерьезные, такие же, как у Коренева, усики реденькие, мальчишеские, которые может носить только усатая тётка, подбородок острый, вытянутый, тщательно выскобленный. – Мьеньше скорост! – приказал он.

Водитель не среагировал на приказание душмана – кусал губы и лихорадочно соображал, что делать. Так же лихорадочно соображал и Коренев, ощущая беспорядочно громкое биение своего сердца – всё, оказывается, впустую, вся жизнь, раз старший лейтенант так бездарно вляпался.

– Ну! – произнёс душман требовательно, но голоса своего не повысил, торчок автоматного ствола снова больно вжался Кореневу под рёбра.

– Сбавь скорость, Игорь, – сказал Коренев.

Водитель зажато вздохнул, притормозил. Сквозь прокоптелую коричневость кожи – здешнее солнце так кожу дубит без всяких красителей, что она становится хромовой, жёсткой и, как сапожный хром, чёрной.

– Через пьятдэсят мьетров – направо! – скомандовал душман, улыбнулся. Зубы у него были идеальные, хоть сейчас на выставку, пропагандирующую вкусную здоровую пищу – чистые, ровные, без единого пятнышка порчи и никотиновой желтизны – этакие ухоженные зубы местного аристократа.

– Через пятьдесят метров – направо, – повторил приказ Коренев.

– Что будем делать, товарищ старший лейтенант? – убитым шёпотом спросил Соломин и, приподняв бровь, скосил один глаз на Коренева. Старший лейтенант видел только один глаз Соломина – усталый, бурый, с лопнувшим в белке сосудом – кровь разлилась понизу, застыла – глаз выглядел подбито, как у разбойника, вернувшегося домой с неудачного промысла.

– Я же скьязал, чьто дьелат, – молодой душман повысил голос. Голос у него сразу сделался резким, некрасивым, вороньим, потому этот человек и говорил тихо, спокойно, – если ньет, то бьюдет пулья!

Бездарно, полорото, по-дурацки нелепо они вляпались в эту историю – хуже плена ничего нет. Лучше суд, лучше тюрьма, лучше жизнь без одной ноги или без одной руки, но дома. А плен… Плен – это плен. Для того, чтобы рассказать о плене в душманской тюрьме где-нибудь под Пешаваром, у иного, даже талантливого летописца, слов не хватит. Как, наверное, не хватит слов для молитвы, для жалобы, для коротенького прощального послания матери: что ни напиши – всё будет не то.

Коренев ощутил слёзные спазмы, борясь с ними, стиснул зубы, в затылке возникла боль – и ладно бы только в затылке! С него сейчас сдирали мясо, – живьем, обнажая кости, это мясо уже никогда не нарастёт, хотя нарасти оно может только у живого человека – да, необходимо маленькое условие: чтобы человек остался живым, а Коренев вряд ли останется, ему уготована яма. Его бросят, ухватив за ноги, за руки, в яму, и как бездомного, безродного, зароют – накидают лопатами земли и не оставят никакой метки.

Он видел ребят, что иногда возвращались, – если быть точнее, их возвращали, – из плена. Дежурному по КПП одной из частей шустрый пацанёнок приволок записку – потребовал за неё шоколадку. «Чокола-та!» – сказал он и выразительно пощёлкал пальцами.

Дежурный шуганул его, паренёк нехотя удалился. Уходя, оглядывался, недобро сиял чёрными цыганскими глазищами и сплевывал через плечо жёлтую от жвачки слюну. Дежурный развернул записку, скреплённую прозрачной липкой полоской скотч-клея, текст был написан по-русски: «Заберите возле дукана Ибрагим-аки ваше имущество в мешке».

К дукану послали «уазик» с четырьмя десантниками. Около дукана, который оказался закрыт – почтенный Ибрагим-ака уже две недели не вставал с постели, – лежал мешок, завязанный яркой синтетической веревкой. Обычный, сшитый из грубой ткани-рогожки мешок, с тусклой, плохо пропечатанной на боку надписью пакистанской фирмы, производящей сельскохозяйственные удобрения.

Ножом срезали завязку мешка, распахнули горло – в мешке оказался человек. Пропавший две недели назад солдат с исторической фамилией Бородин – парень беззлобный, спокойный, созданный совсем не для войны – для других надобностей, у Бородина были способности к кухне, к уборке, к еде, к тетешканью маленьких детей, но никак не к войне. Угодил он в плен случайно – отошёл от палаток по малой нужде, по природной стыдливости сделав десяток шагов больше положенного и угодил точно в руки людей, следивших за крохотным военным городком.

Вернули Бородина в мешке, пахнувшем дурной химией и был это уже не человек, а обрубок с едва теплящейся в нём жизнью – солдату отрубили ноги по самый пах, заодно отчекрыжив то, что называется мужским достоинством, по плечи сняли руки и отрезали половину языка – беспамятный Бородин задыхался, рот его был полон осклизлых кровяных сгустков.

Есть у душманов мастера, которые ловко сдирают кожу с живого человека – чулком через голову, есть умельцы, работающие по настроению – вдохновенно выкалывающие глаза, щипчиками выдирающие ногти, пропускающие сквозь живого человека длинный бамбуковый стебель – через заднюю дырку насквозь до рта, и человек ещё некоторое время живёт, дышит, мучается, хрипит на этой спице, а душманы сидят рядом у уютного костерка, мирно беседуют и с удовольствием потягивают из пиал чай.

У старшего лейтенанта потемнело в глазах, он снова глянул на автомат: может, кинуться к «калашникову» и получить свою пулю от ухоженного душка – и никаких тогда мучений? Но он может решать только за себя, может распоряжаться лишь своею жизнью – если она ему не нужна, значит, без жалости может расстаться с нею… «Не нужна…» У Коренева от этой мысли в глотке глухо забрякал свинец, плохо прокатанная скрипучая дробь противно застучала – звук был мягким, больным, скулы погорячели, сквозь густую коричневу кожи проступили землистые пятна, – как это так – не нужна?

Но если он всё-таки может распоряжаться своей жизнью – волен, так сказать, право имеет, то распоряжаться жизнью ребят не может. Это всё равно, что казнить человека, пробить ему черепушку пулей помимо его воли.

– Поворьячьваем! – напомнил душман, не глядя на водителя – он по-прежнему смотрел на дорогу, но фиксировал каждое движение русских и, как бы по-звериному быстрым ни оказывался Коренев, душман всё равно опережал его. У Коренева не хватало одного несчастного мига – сотой доли секунды, и душман знал это.

– Поворачивай, – тихо сказал водителю Коренев и тот послушно завалил руль набок.

– Молодьец! – похвалил душман.

«Плакала наша солярочка, – подумал Коренев тоскливо, – остановятся танки… Что делать? Ну что же делать?» – мысль поспешно перескакивала с одного на другое, металась, словно птица среди веток, задевала за сучья, но застревать не застревала нигде, Коренев не мог найти выхода, стискивал зубы, стискивал пальцы, старался думать за двоих, за троих, но какой от этого толк, что он думает за двоих, за троих?

Суматоха, творившаяся у него внутри, поспешила проявиться и внешне, возникла и на лице – у Коренева обиженно затряслись губы, задрожал подбородок, задрожали щёки, глаза подернулись туманом – всё перед ним немощно запрыгало – и мир оказался немощным, и сам он, и сидевший за рулём Соломин, и спящий бутуз Дроздов, и вся его прежняя жизнь.

Душман перешёл на дари.

– Ты где так хорошо научился говорить? – спросил он. – Очень чисто, правильно говоришь.

– Так… пришлось. Научился, – нехотя ответил Коренев.

Острый подбородок душмана язвительно выпятился, не отрывая рук от «калашникова»; он потёрся щекою о плечо, усмехнулся и звонко поцокал языком.

– Военная тайна, значит? Не хочешь отвечать?

– В институте восточных языков, – сказал Коренев.

– То-то, – удовлетворённо кивнул душман. – Язык у тебя вполне литературный.

«Литературный, – невольно подумал Коренев, – знал бы ты, сколько я корпел над ним! И что скажешь ты, если я сообщу, что знаю и пушту? – Коренев потрогал кончиком языка острую выщербину в зубах – вынесло случайным толчком, а подпилить, скруглить, убрать вострину не хватает времени – эти дела Коренев хотел оставить до дома, до Большой земли, до врачей настоящих, стационарных, не полевых, которые мастаки по ранам – и большие, надо заметить, мастаки, палец могут пришить к носу, срастить оторванную ногу, через край притачать нитками срезанную башку – правда, без всякой гарантии, что мозги не окажутся перевёрнутыми, но совсем не годятся для такой тонкой работы, – ощутил во рту солёный привкус и зажато вздохнул. – А душман-то – из интеллигентных, знает, что такое литературный язык, а что такое – бытовой… Не слишком ли?» Коренев снова покосился на автомат, душман перехватил его взгляд и, ухмыльнувшись, привычно выставил острый подбородок:

– А ты откуда знаешь русский язык? – неожиданно спросил Коренев.

– Вообще-то вопросы задаю я, но раз ты спрашиваешь – отвечу, душман снова подцепил концом автоматного ствола рёбра Коренева.

– Больно, – признался Коренев, покосился в другую сторону, он хотел увидеть Дроздова, но разворот был мал – не увидеть его, а поворачиваться полностью нельзя – привлечёт внимание остролицего к парню. А ведь надежда сейчас пока одна – только Дроздов.

Если он изловчится, беззвучно, в тряске, да в крахмальном хрусте под шинами вытащит автомат и прошьёт сверху душманов, то Коренев с Соломиным – и он сам, ефрейтор Дроздов, – будут спасены, если нет, то небо их перечеркнёт чёрный крест – плен! И тогда это прошлое из себя не вытравишь.

Но Дроздов спал, как сурок, безмятежно, счастливо, не чувствуя беды, – ефрейтор справедливо полагал, что чем больше солдату удастся поспать, тем успешнее пройдёт его служба, макаронники – разные сверхсрочники, прапоры и старшины меньше крови попортят, – и посапывал сладко в узенькие дульца-ноздри, пускал пузыри изо рта, не чуял ни пыли, ни едких афганских мух, которых из кабины надо выгонять, как душманов – боем, ни угарного тепла перегретого мотора.

«Эх, Дрозд! – вздохнул старший лейтенант. – Как же тебя разбудить?»

– Русскому языку научили меня вы – русские, – душман рассмеялся, коротко поклонился, кивок получился очень вежливым, светским, – спасибо.

– Как так? – бесцветно спросил Коренев, засёк прозрачную мертвенность собственного голоса, устало откинулся назад, стараясь ткнуться головой в Дроздова. Не дотянул.

– Очень просто. Каждый год ваш ДСНК – дом советской науки и культуры объявляет приём на курсы русского языка. Приходят чинные молодые люди, хорошо одетые, члены афганского комсомола, охотно садятся за парты, охотно учат язык. И вам совсем невдомёк, что среди этих комсомольцев – много наших партизан, а они – очень прилежные ученики. Понятно, наконец?

– Понятно, – вздохнул Коренев. В голове у него забился тревожный молоточек: «Так-так-так! Вот так-так!» В виски натекла тяжёлая жидкая боль. «Так-так-так. Вот так-так!» – Вот так-так! – вслух произнёс он.

– Среди этих прилежных комсомольцев был и я, – сказал душман, – изучил язык, как видишь, довольно сносно. Но ты дари знаешь много лучше.

– Спасибо! – сказал Коренев. Коренев был профессионалом: военное дело, плюс язык – это его хлеб, но является ли русский язык хлебом для душмана? Что за бред или полубред, всё равно, – лезет в голову? Не об этом сейчас надо думать. – И платят? – спросил он.

– Платят. У вас надбавки за язык – двадцать процентов к зарплате, у нас – больше. И вообще мы живём лучше.

«Мда, у наших коров – самые длинные в районе ноги, – подумал Коренев. – Где же выход, где же выход? И про двадцать процентов надбавки знает, гад!»

Машина тихо ползла по пыльной глубокой колее.

– Прибавь скорьёсть! – приказал душман, ткнул подбородком вперёд.

– Прибавь, Игорь, – сказал Коренев, – не дразни гусей!

Соломин покорно покивал головой, сглотнул что-то с губ и переключил скорость, КамАЗ пошёл неровно, чуть ли не юзом, в цистерне шумно бултыхнулась солярка, и Соломин, проведя грязной рукой по лицу, визгливо выкрикнул:

– Да нельзя быстрее, он что не понимает? Нас цистерна снесёт ко всем чертям!

– Тогда убавь скорьёсть, – подумав, сказал душман и, обращаясь к Кореневу, перешел на дари. – Ты нам нужен, мы тебе найдём дело… Пытать тебя не будем – не бойся, солдат отправим в лагерь, машину сожжём, получим за неё деньги. Соглашайся! А не согласишься – убьём. Всех убьём! Даю тебе три минуты на размышления, – душман красноречиво поддел Коренева автоматом под рёбра.

– К чему такая спешка? – спросил Коренев, душман блеснул глазами, зло вздёрнул подбородок.

– Это моё дело, – сказал он. – Выбирай: либо работаешь с нами, либо пуля, одно из двух. Третьего нет. Понял?

– Мне бы с начальством твоим поговорить, – Коренев, сам того не желая, вступил в игру.

– Я – твоё начальство! Понял? Я всё сказал!

Унылая пыльная дорога медленно уползала под колёса, под шипами хрустела всякая дрянь. «Так-так-так, вот так-так», – лупил в виски звонкий молоточек, вышибал боль – от него даже зубы тряслись, расшатывались, Коренев горестно опустил голову, зажался, не сводя взгляда с дороги и стараясь удержать нехорошую внутреннюю дрожь.

Потом, не отводя взгляда от дороги, спросил душмана:

Душман не выдержал, улыбнулся – он понял, что русский поддаётся, и кто знает – может, из него получится хороший инструктор в лагере для подготовки партизан, он будет читать тактику ведения войны в тылах – в той далёкой войне у русских была хорошая практика, будет читать лекции по советским военным уставам, по документам – военным и гражданским, учить, как стрелять из русского оружия – из пулемёта Владимирова, из «утёса», из установок «град» – живой он много нужнее, чем мёртвый, этот худой ошеломлённый офицер? А солдаты… Солдат можно будет убить, отрезать у них уши и за уши получить по сорок тысяч афгани – сорок тысяч за каждую пару, всего восемьдесят.

– Меня зовут Hyp, – сказал душман, приподнял подбородок, лицо его заострилось. – Нур Мухаммед, вот так! А тебя как зовут?

– Николай! Николай Саблуков, – сказал Коренев. Он назвал имя и фамилию своего школьного одногодка, с которым вместе сидел за партой. Коля Саблуков работал сейчас в Москве, в управлении сберкасс и в Афганистане никак не мог появиться.

– О'кей, Николай! – душман ослабил нажим автоматного ствола.

– Чего это он, товарищ старший лейтенант?

– Познакомились, – пояснил Коренев, прикинул про себя: сколько минут прошло из отведенных трёх? Выходило – одна. Осталось две.

– А чего он предлагает?

– Обычное дело – перейти на их сторону, – осторожно пояснил Коренев: душман по имени Hyp хорошо понимал русский – может быть, даже лучше, чем говорил, – да и на самом деле он мог лучше говорить, без всяких «скорьёсть», «поворьячьваем» и «чьто» – он вполне мог окончить институт где-нибудь в Симферополе или в Ростове, а для маскировки выдать байку про культурный центр. О том, что наш культурный центр готовит переводчиков для душманских групп, Коренев уже слышал: проникают туда люди обманом, поддельно – такие вот утончённые аристократы, отличающие речь литературную от бытовой, доллары от афоней, щетину от серебра и масло сливочное от оливкового, – поступают туда под видом членов ДОМА – афганского комсомола, прилежно учатся, дружат с нашими ребятами, а потом беззвучно растворяются. Чтобы потом заявить о себе чьим-нибудь рваным безысходным криком или подкинутым к дверям хада или царандоя телом юного партийца, в чьих глазах навсегда застыл смертельный испуг. Так с испугом и кладут потом партийца в могилу.

– Дела-а, – прошептал Соломин, сжал плотно глаза, не желая видеть белый свет, своих спутников, но Коренев, толкнув его локтем в бок, предупредил:

– Следи за дорогой!

Водитель покорно покивал головой – меленько, часто, будто птица. Коренев, машинально разжевав какую-то безвкусную, ни твёрдую, ни мягкую, совершенно непонятную дрянь, неожиданно возникшую во рту, отметил: прошло две минуты, осталась одна.

Душман, привычно выпятив острый подбородок, делающий его похожим на монаха-иезуита с картины средневекового живописца, ждал. Три минуты – не время, для вечности они вообще ничего не значат, перед вечностью, как перед Аллахом, не только минуты, часы, дни, недели, месяцы – мошки, годы – букашки, а о человеке и говорить не приходится, это мелочь, просо, пыль, сеево, недостатка в котором нет.

– Что будете делать, товарищ старший лейтенант? – шёпотом спросил водитель, Коренев едва его услышал, сморщился – висок ему прокололо от напряжения, шёпот едва осилил звон молоточков, продолжающих шустрить с пущей прытью – они безжалостно прохаживались по темени, затылку, скулам, вискам, били даже снизу, в подбородок, по-боксёрски лихо, точно, биение сердца начало ощущаться в плечах, в рёбрах, в костях грудной клетки, в крестце – всё тело Коренева было наполнено болью и грохотом. – А, товарищ старший лейтенант? – водитель скулящим слёзным шёпотом вновь выдернул Коренева из грохота, звона и боли.

Сдерживая дрожь, Коренев постарался ответить как можно спокойнее – важно было, чтобы голос звучал ровно:

– Думаю принять предложение, – перехватил встревоженный взгляд водителя, заметил, что у того в зрачках тихо покачиваются зеленоватые мертвенные огоньки, будто крохотные лодчонки на воде, – Соломин бросил на Коренева короткий и быстрый, словно выстрел, взгляд и отвернулся, большой, как коровий мосол, костистый кадык у него дёрнулся, подпрыгнул вверх, потом нырнул вниз, снова подпрыгнул и снова нырнул – водитель сглатывал слёзы, дрожал, будто в падучей, и старший лейтенант, которому было не лучше, успокаивающе проговорил: – Ничего страшного, Игорь, ничего страшного… Хуже, если наши кости сгниют где-нибудь в афганской канаве! Ничего страшного, надо принять предложение, Игорь! Понимаешь – надо! – он хотел, чтобы по тону его Соломин обо всём догадался, подхватил игру, иначе при всём расчёте – даже тонком расчёте, дело будет погублено, они погибнут, – ничто их не спасёт, но Соломин, похоже, не слышал старшего лейтенанта, работал кадыком и сглатывал слёзы. Эх, Игорь!

– Молодьец, Николь-ай! – похвалил Коренева душман, ещё чуть оттянул ствол автомата, чтобы русский мог дышать, кивнул довольно, потом ткнул своего спутника локтем и сказал: – Они согласны!

«Неужели это не сон, неужели это явь? Так-так-так, вот железные молоточки продолжали обрабатывать Коренева. – Нет, всё-таки это одурь, плохой сон, который не стоит никому рассказывать, – старлей просто вздремнул в машине и под сытый рык КамАЗовского мотора ему привиделся этот страшный бред. – Сон – не сон, сон – не сон? Неужели явь?»

Низенькие, слепленные из глины дома, огороженные дырявыми дувалами, кончились, дорога уходила к далеко рыжеющим, затянутым нездоровым дымом предгорьям, но до предгорий ещё было ехать да ехать, а пока начиналось ровное сухое поле, которого Коренев раньше не видел – не заезжал сюда, за полем шли увалы, как где-нибудь в Алтайском либо Красноярском крае, выжаренные злым солнцем до каменистой корки; в увалах этих можно было спрятать несколько дивизий. А дырявые дувалы – это не от бедности, не от того, что не хватает глины – это сделано специально, чтобы сушить знаменитый здешний изюм. Чёрный. Такой сладкий, что он, когда сухой, слаще сахара. Ветер хорошо продувает дыры в дувалах, вялит, сушит изюм – через несколько дней продукт готов, насыпай, хозяин, новый.

– З доръёги не зворачьёвай – там мьины, – предупредил душман и по тому, как он выговаривал, рисовал слова в этот раз, как строил речь, – а отличие от первой фразы, произнесённой им, было заметным, Коренев понял: душман Hyp русский язык действительно знает хорошо, теперь старший лейтенант готов был биться об заклад с любым богом из батальонной разведки, что этот аристократ окончил у нас вуз… – Много мьин! – сказал Hyp и засмеялся. – Лучьшье йехать прьямо, – он потыкал пальцем в рыжеющие предгорья, – по кольее.

– Как и у нас, – пробурчал водитель, снова глянул на Коренева – мертвенные зелёные птички, плавающие у него в глазах, погасли, лицо потемнело, стало совсем печёным, чужим, будто у мертвеца.

– Тьёчно, – подтвердил душман Hyp, – кьяк у вас – я знаю, – и этими словами укрепил догадку Коренева.

– Значит, мы сдались, товарищ старший лейтенант? Сами сдались в плен? – быстрым рассыпчатым шёпотом спросил Соломин, и Коренев почувствовал, что душман насторожился – шёпот водителя ему не понравился. Автоматный ствол снова упёрся Кореневу в рёбра.

– Сдались, Игорь, – громко произнёс Коренев.

– Ну и ладно, – неменяющимся рассыпчатым шёпотом пробормотал водитель, – ну и хорошо! Ну и ладно…

«Слишком быстро ты, друг, смирился, – зло подумал Коренев, – всё у тебя очень просто! Погоди, до конца мы ещё не сдались. А сдадимся – нахлебаемся полной ложкой. Вволю наедимся!»

– Выбора у нас не было, Игорь, – сказал Коренев, – вот Hyp Мухаммед подтвердит, что не было.

– Не быльо, – охотно подтвердил душман, поднял подбородок.

– Либо сдаваться, либо… – Коренев звонко прицокнул языком – звук был однозначный, второго смысла у него не существовало – только один и никто не мог сказать, что не знает, к чему приравнен этот звук, к жизни или к смерти, – либо пуля. Что ты предпочтёшь, плен или пулю?

– Да вы уж за меня выбрали, товарищ старший лейтенант!

– А раз выбрал, то доверься мне. И Дроздов тоже!

Дроздов продолжал безмятежно насвистывать в две крохотные сопелки – он так сладко спал, что старший лейтенант остро, почти слёзно позавидовал – уж лучше бы спал он, Коренев!

– Ладно, – пошмыгал носом водитель, – а дальше что?

– Дальше прьямо, – сказал душман, – по кольее.

– Я не про то, – Соломин снова шмыгнул носом, он слабел на глазах – сник, лицо его обвяло, – всё произошло слишком быстро – Соломин боялся за себя, за машину, за старшего лейтенанта, за дурачка Дроздова, так до сих пор и не проснувшегося, – я про то, что будет с нами?

– Всё будет нормально, – сказал Коренев.

– Да, всьё будьеть нормаль, – подтвердил Hyp, показал чистые красивые зубы. Ах, какие крепкие зубы, такие крепкие, что ими можно кусать проволоку. Коренев, у которого с зубами было плохо – разъедала вода и пища, да и голодная детская пора не дала им возможности окрепнуть, не на чём было потренироваться, одно шло к другому, беда к беде, а порча к порче, – всегда завидовал таким зубам. – Деньгьи будуть, водка будет – всё будьеть нормаль! – Hyp громко, скрипуче захохотал – как только он повышал голос, с ним происходили превращения – голос делался очень некрасивым и душман превращался в недобрую угрюмую птицу, горбато нахохленную от неудач, искривления костей, болей в зобу и от злости.

– Мы изменили, да, товарищ старший лейтенант? Изменили своей Родине, да? – водитель, всхлипнув, сжал веки. На щёки потекли мелкие мутные слёзы. – Это называется так, да?

– Молчи, Соломин! – как можно мягче проговорил старший лейтенант: ему и самому было муторно, а тут юный защитник, принимавший присягу, развёл пруд. Хоть карасей в мокроту запускай.

В желудке от того, что долго не останавливались, не вскрывали дорожное НЗ, ничего не «клали на зуб», было пусто, поташнивало, словно Коренев съел тухлятину, во рту было горько – хотелось вывернуться наизнанку, вывалить всё, что есть внутри, рухнуть на землю и затихнуть. И если уж придёт смерть, то пусть она будет мгновенной, без мук. Очень не хотелось мучатъся. Коренев подвигал нижней челюстью из стороны в сторону, будто у него именно сейчас, прямо в кабине КамАЗа заболели зубы, потекла надкостница, начали разваливаться дёсны – и вообще начался распад тела, который он воспринял слёзно, с внутренним страхом.

Источник:

modernlib.ru

Валерий Поволяев Свободная охота (сборник) в городе Тула

В данном интернет каталоге вы всегда сможете найти Валерий Поволяев Свободная охота (сборник) по разумной стоимости, сравнить цены, а также найти другие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара выполняется в любой населённый пункт России, например: Тула, Волгоград, Ульяновск.